Лилит: Клятва на крови [Гарри Поттер] - Мара Вран

праздновали её победу. Они смотрели на неё с благоговением. А она сидела среди них, зная, что совершила величайший обман. Настоящий монстр не был уничтожен — он был спрятан ею, сохранен и запечатан, и теперь она до конца своих дней должна нести бремя Хранителя, обманывая всех, кого поклялась защищать. Эта ложь вымораживала её изнутри, делая чужой на этом празднике жизни.

— Эй, — теплая, большая ладонь с мозолями от метел и шуточных изобретений мягко, но уверенно накрыла её ледяные пальцы.

Лилит вздрогнула, выныривая из своих мрачных мыслей. Джордж сидел совсем близко, придвинув свой стул вплотную к её. В его глазах не было ни грамма того первобытного ужаса, что они делили на всех прошлой ночью. Он смотрел на неё с такой обезоруживающей, обнаженной и отчаянной нежностью, что у Лилит перехватило дыхание.

Джордж чуть наклонился к ней, сокращая расстояние, понизив голос так, чтобы его слышала только она сквозь общий гул голосов:

— Ты снова ушла куда-то далеко, в свои ледяные чертоги, — он ласково, невесомо провел большим пальцем по её побледневшим костяшкам, словно пытаясь передать ей биение собственного сердца. — Всё закончилось, Лилит. Слышишь? Тебе больше не нужно держать небо на своих плечах.

Он свободной рукой осторожно, с трепетом коснулся её пастельно-розовой пряди, выбившейся из прически, и заправил её за ухо. От этого простого, невероятно интимного жеста по её коже пробежали мурашки.

— Завтра… нет, прямо сегодня днем, — горячо зашептал Джордж, глядя прямо в её глаза, — я вытащу тебя отсюда. Мы найдем самое солнечное место в твоем саду. Я расстелю плед, и я клянусь Мерлином, я буду нести самую несусветную чушь, показывать самые дурацкие фокусы и рассказывать самые глупые шутки до тех пор, пока ты не начнешь смеяться. По-настоящему смеяться. Никаких древних рун. Никаких проклятий и долгов крови. Только ты и нормальная жизнь, Лилит. Позволь мне… позволь мне стать для тебя этим светом.

В его голосе звучала такая исступленная, чистая мольба, что Лилит почувствовала, как к горлу подступает горячий ком. Джордж был якорем. Он стоял на солнечном берегу и изо всех сил тянул её из темных вод. Он полюбил её — светло, смело, без оглядки. И та крошечная, уцелевшая человеческая часть Лилит сейчас изнывала от желания поддаться, упасть в эти объятия и позволить ему себя спасти.

Она слабо, с надломом улыбнулась ему в ответ, позволив себе слабость — перевернула ладонь и переплела свои тонкие холодные пальцы с его теплыми. Джордж просиял, в его глазах вспыхнула надежда.

Сириус стоял в глубокой, спасительной тени каменной арки, отделявшей кухню от коридора. Перед ним на подоконнике остывала чашка черного, горького кофе.

Он смотрел на Лилит. На то, как Джордж бережно, словно величайшую драгоценность, накрыл её бледную руку своей.

Внутри Блэка всё скручивалось в тугой, кровоточащий узел. Это не было банальной, слепой ревностью — это была пытка кристально ясным осознанием собственной ущербности. Сириус видел, как Джордж искренне, без оглядки тянет её к свету. Уизли был воплощением того будущего, которого Лилит заслуживала: чистого, звонкого, пропахшего солнцем и порохом от безобидных шутих, а не кровью и сыростью подземелий.

«Он спасет её, — билась пульсом жестокая мысль в воспаленном мозгу Сириуса. — А что могу дать ей я?»

Блэк медленно прикрыл глаза, сглатывая ядовитую горечь, разъедающую горло. Он был живым воплощением Азкабана. Изломанным, сходящим с ума беглецом, в чьей душе давно поселились лишь демоны, леденящий холод дементоров и звериные, первобытные инстинкты. Он физически ощущал, как его неудержимо, до ломоты в костях тянет к этой невероятной девушке. Их тьма резонировала на одной частоте, они понимали друг друга без слов, сплетенные общими тайнами и шрамами.

Но именно поэтому он должен был отступить. Сириус ненавидел себя в эту секунду, но его решение было тверже гранита. Он не имел права тащить Лилит за собой во мрак. Если она — израненная птица, то он — клетка. Джордж — это небо.

Сириус стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Он останется в тени. Он станет её цепным псом, её незримым стражем. Будет стоять за спиной и перегрызет глотку любому, кто посмеет омрачить её покой. Но он никогда не коснется её. Это было его проклятием и его искуплением.

Шаги по дубовой лестнице давались тяжело. Адреналин ночи отступил, оставив после себя тотальное опустошение. Сириус остановился перед дверью гостевой спальни на втором этаже. Его рука, потянувшаяся к медной ручке, предательски дрогнула.

Он должен был встретиться со своим вторым демоном.

Сириус толкнул дверь и замер на пороге.

Римус Люпин сидел на краю широкой кровати, залитой солнечным светом. На нем была простая белая льняная рубашка, висевшая на исхудавшем теле, словно на вешалке. Но впервые… впервые за десятилетия на его лице не было той мертвенно-серой, болезненной печати приближающегося лунного цикла. Кожа не отливала желтизной. Морщины казались лишь следами усталости, а не мучительной болезни. Из комнаты полностью исчез тот неистребимый, горьковатый запах загнанного зверя, который всегда сопровождал Люпина.

Он был просто человеком. Исцеленным. Свободным.

Сириус открыл рот, чтобы сказать хоть слово, чтобы броситься к другу и сжать его в объятиях, но слова умерли в горле. Римус поднял голову. И в его теплых, карих глазах плескалась такая глухая, первобытная, разрывающая на куски тоска, что Сириус почувствовал, как земля уходит из-под ног.

В этих глазах не было радости исцеления. Там была смерть.

— Ты пришел в себя, — хрипло, едва слышно выдавил Сириус, шагнув в комнату и плотно закрывая за собой дверь, отсекая шум счастливого дома внизу.

Римус долго, мучительно долго смотрел на свои руки. Он медленно провел пальцами по предплечьям — кожа была чистой, старые шрамы от самоистязаний побелели, а новые не появились. Тело больше не отторгало само себя.

— Я помню всё, Сириус, — голос Люпина прозвучал пугающе ровно. И в этой ровности скрывалась зияющая катастрофа. — Каждый момент. Я помню, как ломались мои кости. Как тьма с чавканьем вытягивалась из моих легких. Но ярче всего…

Римус поднял взгляд, и на секунду Сириусу показалось, что он видит в нем отражение мертвого волка. Раненого, сломленного зверя.

— …Я помню твой запах, Бродяга.

Сириус отшатнулся,